Статья посвящена такой политической форме, как государство-цивилизация. Тенденции геополитического генезиса показывают, что основанием многополярного устройства мира могут быть только цивилизационные государства, поскольку другие акторы не способны выстоять идеологически и не имеют соответствующих ресурсов. Неповторимое целеполагание России — это собственная государственно-правовая миссия как государства-цивилизации. Качественные признаки государства-цивилизации в отечественной истории начали проявлять себя еще в эпоху Древнерусского государства. Свойственные отечественной государственности черты государства-цивилизации позволили русскому народу сохранить достаточно высокую степень религиозно-культурного и правового единства, сплотиться вокруг Москвы, превратив государство в настоящую империю. Следует включить категорию «государство-цивилизация» в устойчивую правовую терминологию и релевантно изложить в конституционном законодательстве.

В статье рассмотрена история формирования отечественной судебной доктрины и основанной на ней концепции конституционной идентичности России. Инициатором исследования данной тематики в отечественной теории права стал Конституционный Суд РФ, включивший соответствующее понятие в одно из постановлений. При этом, как отмечает Председатель Конституционного Суда В. Д. Зорькин, важным импульсом для обращения к этой проблеме стали некоторые решения Европейского Суда по правам человека. В статье рассмотрено одно из таких решений, в котором, по мнению автора, особенно отчетливо высветилась уязвимость правовой позиции России как государства-ответчика, обусловленная неразработанностью судебной доктрины и научной концепции конституционной идентичности страны, а также недооценкой достижений отечественной философии права как научно-теоретической основы судебного толкования. Отдельное внимание уделено анализу аргументативного потенциала либертарно-юридического типа правопонимания, использование которого могло бы усилить правовую позицию России в данном споре, компенсировав отсутствие на тот момент надлежащей разработки проблематики национальной конституционной идентичности. Автор делает вывод о недостаточной нацеленности нашей теории права на своевременное выявление и теоретическое осмысление актуальных проблем правовой (в данном случае — конституционно-правовой) практики и о недооценке потенциала философии права как важного познавательного инструмента осмысления современных реалий и решения новых, нестандартных правовых проблем.

В статье представлена авторская концепция роли героического мифа мемориального законодательства в конструировании фреймов исторической памяти в России. На основе комплексного философско-правового исследования российского законодательства сделан вывод, что нормативно выраженный героический миф имеет дихотомичную правовую природу. С одной стороны, он эксплицирует коллективные представления о героическом прошлом; с другой стороны, он призван сконструировать фреймы исторической памяти, необходимые для поддержания гражданской идентичности и национальной безопасности. Поэтому большое внимание уделяется принципам отбора мемориализуемых исторических личностей, детерминированным ценностными установками политической элиты, внешним выражением которых являются акты стратегического планирования. Исторический мартиролог понимается автором как перечень номинированных в тексте законов о памяти ключевых исторических личностях, являющихся объектами коммеморации и глорификации. Включению в него подлежат лишь лица, которые совершили воинский и (или) трудовой подвиг ради интересов всего общества. Однако мемориализации подлежат не только номинированные личности, но и социальные группы, действия которых носили героический характер и повлияли на обеспечение национальной безопасности в прошлом. Включение имени исторической личности или неперсонифицированного мнемонического номинатива в текст нормативного правового акта выполняет ряд взаимосвязанных функций: мемориализация исторической личности, конституирование образа исторической личности, конструирование пространства памяти, воспитательная, организаторская функции, поддержание гражданской идентичности, обеспечение национальной безопасности. Автор на примерах доказывает, что эксплицированный в мемориальном законодательстве героический миф имеет большое значение для поддержания национальной безопасности и гражданской идентичности в России.

Статья посвящена анализу феномена правительственного конституционализма в Российской империи первой четверти XIX в. — проектов государственных преобразований, инициированных верховной властью. Центральными объектами исследования выступают конституционные разработки, подготовленные по указанию императора Александра I: план М. М. Сперанского «Введение к уложению государственных законов» (1809 г.) и проект Н. Н. Новосильцева «Государственная уставная грамота Российской империи» (1820 г.). В работе рассматриваются общие фундаментальные черты этих инициатив: стремление к модернизации управления через создание представительных институтов (Государственной думы и местных дум, Государственного сейма), внедрение принципа разделения властей, дарование населению базовых гражданских прав и свобод, а также программа поэтапной отмены крепостного права. Особый акцент делается на ключевом условии всех преобразований — незыблемом сохранении верховенства самодержавной власти монарха, что и определяет суть «правительственного» конституционализма как реформы сверху. Автор объясняет комплекс причин, приведших к нереализации этих проектов, включая сопротивление консервативных кругов аристократии, опасения, вызванные революционными событиями в Европе, и личную нерешительность Александра I. Несмотря на то что данная тема является традиционной для историко-правовой науки, статья подчеркивает непреходящую значимость данных проектов. Они представляют собой важную веху в развитии отечественной политико-правовой мысли, демонстрируя существовавшую в рамках официальной идеологии альтернативу эволюции государственного строя по пути правового ограничения абсолютизма и создания основ гражданского общества, что позволяет глубже понять потенциальные возможности и реальные пределы реформирования империи в XIX в.

Статья посвящена всестороннему анализу первых конституционных гарантий прав рабочих, которые были законодательно закреплены в Конституции РСФСР 1918 г. В фокусе исследования находятся механизмы их практической реализации в контексте глубоких революционных преобразований, охвативших российское общество. Детально исследуется содержание ст. 15–22 Конституции, которые, по сути, заложили фундамент советского трудового права, провозгласив такие принципиально новые для того времени права, как восьмичасовой рабочий день, право на отдых, ежегодные отпуска и всеобщее социальное обеспечение. Рассматривается ключевая роль Кодекса законов о труде 1918 г. как основного правового инструмента, конкретизирующего конституционные положения. Анализируется деятельность Народного комиссариата труда, профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов, которые выступали в качестве институтов контроля за соблюдением трудового законодательства. Особое внимание уделяется выявлению и анализу противоречий между декларированными правами и практикой их осуществления, что было обусловлено острым экономическим кризисом, Гражданской войной и политикой трудовой мобилизации в период «военного коммунизма». В статье показано, что переход к новой экономической политике (нэпу) потребовал существенной корректировки механизмов реализации конституционных гарантий и, как следствие, принятия нового Кодекса законов о труде 1922 г. Автор приходит к выводу, что опыт 1918 г., несмотря на все его сложности и противоречия, оказал значительное влияние на формирование международных стандартов труда и развитие концепции социального государства, что подчеркивает непреходящую актуальность данного исторического опыта для современного правоведения.

В статье рассматривается формирование политического пространства в Советской России в период от политики военного коммунизма до перехода к новой экономической политике. Проанализированы институциональные и идеологические преобразования, предпринятые большевистским руководством РСФСР и СССР в 1918–1920‑е гг. Выявлено, что в условиях Гражданской войны была создана чрезвычайно централизованная система власти (диктатура пролетариата), закрепленная юридически Конституцией РСФСР 1918 г. Политика военного коммунизма характеризовалась тотальной мобилизацией экономики и репрессивными мерами, что позволило удержать власть, но привело к глубокому социально-экономическому кризису. В 1921 г. большевики осуществили поворот к нэпу как тактический отход, сохранив однопартийный контроль над политическим пространством. В период нэпа была проведена частичная экономическая либерализация и оформлена союзная государственность (образование СССР в 1922 г.), что стабилизировало режим. Континуитет авторитарно-централизованной политической системы сохранялся на всем протяжении рассматриваемого периода, хотя механизмы ее реализации претерпели эволюцию от военных методов к более институционализированным формам.

В статье рассматриваются методы управления трудовыми ресурсами в СССР в 1950–1970‑х гг. Изучены материалы съездов КПСС, в которых прослеживается изменение политики в сфере труда. Выделены некоторые проблемы в организации труда, которые имеют сходство с современными. Ключевыми вопросами организации труда в послевоенный период были: подбор кадров, рост производительности, материальная заинтересованность и укрепление трудовой дисциплины. В 1960‑е гг. широко использовались такие методы формирования правильного отношения к труду, как убеждение и воспитание. Пережитками капитализма были объявлены тунеядство, пьянство и бюрократизм. В статье отмечается, что в конце 1960‑х — начале 1970‑х гг. происходит усиление роли права как средства управления в сфере труда, что повлекло развитие советского трудового законодательства, в том числе подготовку и издание КЗоТ РСФСР 1971 г.

В статье анализируется взаимодействие органов местного самоуправления с религиозными организациями в современном российском государстве. Особое внимание уделено новеллам конституционной реформы 2020 г., окончательно закрепившим единство структуры публичной власти в Российской Федерации, которое предопределило текущую трансформацию правового статуса органов местного самоуправления. Оценивая направления муниципально-конфессионального сотрудничества, автор делает вывод о реализации в России кооперационной модели их взаимодействия, что обусловлено, с одной стороны, светским характером Российской Федерации, с другой — необходимостью вовлечения институтов гражданского общества в укрепление традиционных ценностей многонационального народа России, а также обеспечение конституционной идентичности, суверенитета и независимости нашего государства. Констатируя, что правовая регламентация взаимодействия органов местного самоуправления и конфессиональных сообществ не лишена изъянов, автор доказывает, что она не является конституционно-излишней и требует дальнейшего совершенствования и расширения исходя из специфики национального состава территорий, на которых расположены органы местного самоуправления, и вносит ряд конструктивных предложений по повышению эффективности и результативности данного сотрудничества.

В статье осуществляется многоаспектный анализ правовой модели социального партнерства, рассматриваемой в качестве фундаментального института социального правового государства. Авторская позиция заключается в понимании данной модели как императивно-диспозитивной конструкции, в которой публично-правовое регулирование, гарантируемое государством, системно сочетается с частноправовой диспозитивностью, реализуемой через автономию воли социальных партнеров. В работе исследуется внутренняя архитектоника модели, включающая ее нормативно-доктринальные основания, закрепленные в Конституции РФ и трудовом законодательстве. Центральное внимание уделяется системному взаимодействию ключевых элементов: трипартичного субъектного состава (с троякой ролью государства как гаранта, арбитра и работодателя), иерархически организованных уровней осуществления (федеральный, межрегиональный, региональный, отраслевой, территориальный, локальный) и правовых форм диалога, среди которых доминирующее значение имеет коллективно-договорное регулирование. Выявляются и анализируются системные дисфункции модели, такие как формализация переговорных процедур, ограниченная эффективность санкционных механизмов, распространение практик «псевдопартнерства», а также фрагментарность охвата малого и среднего бизнеса. В сравнительно-правовом ключе проводится дифференциация российской модели от германской (с ее приматом отраслевого тарифа) и англосаксонской (опирающейся на децентрализованный бипартизм и силовое давление). В заключение обосновывается стратегический вектор конституционализации социального партнерства, который предполагает не ревизию, а качественную эволюцию института через обеспечение прямого действия конституционных принципов, имплементацию стандартов социальной ответственности в национальное законодательство и формирование подлинной правовой культуры социального диалога как условия устойчивого развития и социального мира в рамках достижения национальных целей развития Российской Федерации.

В статье анализируются государственно-правовые риски, связанные с применением генеративных языковых моделей (искусственного интеллекта) в системе образования. Основное внимание уделяется угрозе деформации мировоззрения обучающихся, что превращает традиционную педагогическую задачу в вопрос обеспечения национальной безопасности. Авторы доказывают, что, несмотря на внешнюю диалогичность, ИИ лишен способности к взаимной рефлексии и ценностной трансформации, что ведет к подмене самостоятельного мышления готовыми интеллектуальными шаблонами, ослаблению критического мышления и снижению мотивации к самостоятельному поиску знаний. Особую проблему представляет культурно-ценностный дисбаланс, возникающий из-за доминирования в глобальных моделях чуждых культурных кодов, что противоречит задачам сохранения национальной идентичности и может расцениваться как инструмент неправомерного информационного влияния. Авторы признают конструктивный потенциал технологий для гуманизации и персонализации обучения. В качестве вывода обосновывается необходимость перехода от использования коммерческих моделей к созданию суверенных образовательных ИИ-платформ, функционирующих в рамках специального правового режима. Ключевыми задачами государства определяются разработка нормативных требований к алгоритмической прозрачности, культурной адекватности и педагогической направленности ИИ как инструмента, а также правовое регулирование его применения для защиты информационного суверенитета и конституционных прав граждан в образовательной сфере.

Статья посвящена метафизическим и логическим основаниям учения о праве и государстве Аристотеля. Свое учение он называл в «Никомаховой этике» «наукой государственного права», а в «Политике» — «политической наукой». Иными словами, он относил свое учение к высшему уровню познания — разуму. Стремясь к истине в познании права и государства, Аристотель использовал категорические и диалектические силлогизмы. На протяжении прошедших тысячелетий проблемы, поставленные Аристотелем, являются центральными в государствоведении и теории права, что позволяет рассматривать его как основоположника юридической науки. В то же время Аристотель поставил проблему использования в правотворчестве и правоприменении практического силлогизма, который, с одной стороны, является результатом свободной воли и рассудка государственного мужа; с другой — предписанием о должном поведении. В Новое время происходит формирование новой неклассической логики — деонтической. При ее становлении была поставлена проблема о том, что прескриптивные высказывания не являются ни истинными, ни ложными. В середине XX в. благодаря трудам Г. Х. Вригта становление деонтической логики завершается с учетом этой позиции. Однако, во-первых, практический силлогизм Аристотеля, согласно учению самого философа, является предписанием о должном, посылки которого не являются ни истинными, ни ложными. Во-вторых, развитие деонтической логики во второй половине XX — начале XXI в. вновь поставило проблему истины в праве. Сказанное позволяет утверждать, что учение о практическом силлогизме Аристотеля заложило основу для возникновения деонтической логики.

В период с XVI по XVIII в. в Европе наблюдается политико-правовая активность, связанная с юридическим преследованием за совершение такого иррационального преступления, как ведовство. С XVIII в. европейские интеллектуальные элиты пришли к выводу о том, что ведьм никогда не существовало и что предполагаемые совершенные ими преступления — правовая фикция, результат суеверия и народного фанатизма, поддерживаемого безграмотными или злонамеренными судьями. Вопрос, казалось бы, был закрыт, и о судах над ведьмами и колдунами предпочитали стыдливо молчать, в том числе в научных исследованиях. Это стало серьезной ошибкой, поскольку данный социально-культурный феномен, тесно связанный с другими — политическими, экономическими, религиозными, мифологическими, правовыми и т.п. — аспектами, невозможно безболезненно изъять из общей картины становления и развития государства и права. Страхи, суеверия и иные убеждения, даже будучи коллективным воображаемым, служат основой для формирования правосознания, правовой культуры, правовой системы. Следовательно, изучение таких социально-правовых практик позволяет более глубоко исследовать социальную динамику в сфере развития политико-правовых феноменов в Европе раннего Нового времени и «долгого XVIII века» (по неофициальной терминологии, отражающей становление государства современного типа и рационализацию мышления). Научной задачей статьи можно назвать рационализацию подходов к изучению иррациональных практик, выявление более четких границ между научной и лженаучной деятельностью в историко-правовой и исторической науках. Целью исследования является выявление рациональной составляющей правового мышления юристов, принимающих участие в уголовных процессах, в рамках которых рассматривается колдовство, и рациональных оснований самих процессов. Это в дальнейшем станет основой для нахождения прочного фундамента для специалистов в области истории государства и права и сравнительного правоведения. Понимание того, что данные правоприменительные практики не являлись маргинальными, позволит создать научные направления, подобные исследованиям колдовства (witchcraft studies), которые позволили поместить колдовство в более широкий социальный констекст, отделив от простого невежества, недостойного изучения. В рамках такого методологического подхода, как сравнительное правоведение, открываются новые горизонты для исследований в области теории и истории государства и права России, что обусловливает актуальность настоящего исследования.

Статья посвящена «нации» и «императору» — ключевым понятиям первой Конституции Бразилии 1824 г. Они отражали самобытность введенного понятийного аппарата, принципов и назначения учреждаемых институтов, основанных на различных зарубежных источниках, исторических и современных, идейных и юридических. Выявлена степень заимствования норм римского публичного права, конституций Франции 1791 г., Испании 1812 г. и Португалии 1822 г., Конституционной хартии 1814 г., идей Констана при закреплении представления об императоре, а также положений конституций Франции 1791 и 1793 гг., Испании 1812 г. и Португалии 1822 г., вдохновивших бразильского учредителя при оформлении понятия нации. Особое внимание уделено историческому контексту, предопределившему значение рассматриваемых понятий, роли политической активности народа, совпадению интересов населения и части португальского королевского двора, не покинувшего Бразилию. Выявлены и проанализированы характерные черты понимания нации как народа — объединения бразильских граждан; ее соотношение с понятиями империи и императора; значение для определения титула императора, его обязанности быть защитником Бразилии, представителем и главой нации, а также обладания, наряду с исполнительной властью, сдерживающей властью, предназначенной обеспечивать гармоничное функционирование учрежденной системы органов Бразильской империи. Сделан вывод о том, что понятия нации и императора воплотили особенности Конституции, принятой в стране, нацеленной на признание независимости и создание собственной государственности, предвосхитили ее длительное действие и заимствование в ряде государств при разработке конституционного законодательства.

В статье представлен авторский взгляд на проблему рационального и иррационального в праве, существующую в сфере реализации правовых норм, регулирующих политический процесс. Данная проблема рассматривается на примере Королевства Нидерландов как правового демократического государства. Ярким примером иррационального в праве Королевства Нидерландов являются неразрешимые до сих пор конфронтационные правоотношения между охотниками-любителями и антиохотниками — экстремистскими элементами, оказывающими негативное воздействие на массовое сознание нидерландского общества. Происходит открытое противостояние между двумя формами одного явления — рационального в праве, осложненного иррациональностью нидерландской политической системы. Автор констатирует неспособность нидерландских властей решить проблему этого затяжного противостояния социальных групп, хотя при наличии политической воли со стороны правящих элит и нахождения между ними компромисса решение может быть найдено в результате кардинального внесения изменений в политическую систему Нидерландов.

На закате своего существования Социалистическая Федеративная Республика Югославия стала жертвой противостояния экономических и политических интересов республик, входящих в ее состав. Бывшие части федерации стремились обрести независимость всеми доступными способами. В результате балканская «пороховая бочка» загорелась с новой силой: сербы отстаивали право жить вместе под одной крышей, хорваты стремились навести новые порядки в своей стране, боснийцы оказались разделены между тремя квазигосударствами. Реакция международного сообщества оказалась жесткой: 23 мая 1993 г. Совет Безопасности ООН принял резолюцию об учреждении международного трибунала, действующего ad hoc и призванного осудить виновных в нарушении норм международного гуманитарного права. Громогласно названный «наследником Нюрнберга», он должен был перенять принципы международной уголовной юстиции предшественника и стать новым витком эволюции международных трибуналов. Однако на поверку оказалось, что при создании трибунала было множество упущений: образовались правовые пробелы, которые судьи были вынуждены восполнять самостоятельно; рассмотрение дел растянулось в общей сложности на 25 лет и фактически продолжается по сей день; сомнительной в глазах исследователей оказалась правомерность создания трибунала. Автор изучает, в каких исторических и геополитических условиях создавался Международный трибунал по бывшей Югославии, и пытается дать собственные ответы на спорные международно-правовые вопросы.

Статья исследует научные данные как объект информационноправового регулирования. Выявляются законодательные подходы к определению правового значения использования научной информации. Особое внимание уделено установлению критериев квалификации информации в качестве научной, выработанных судебной практикой и доктриной. Проанализированы установленные законодательством режимы научной информации с точки зрения доступа к ней, в результате чего констатирована дифференциация правового режима научных данных. Автором предпринята попытка формулирования новых концептуальных подходов к публично-правовому регулированию оборота научной информации. В заключение определены базовые аспекты, на которых может быть основано совершенствование правового регулирования с целью трансформации научных данных в системный ресурс для достижения технологического лидерства.

В статье обосновывается целесообразность изучения патентного права в контексте цивилистической теории, что обусловливает разработку практических предложений по оптимизации охраны объектов так называемой промышленной собственности: изобретений, полезных моделей, промышленных образцов, товарных знаков и знаков обслуживания, наименований места происхождения товаров. Обращено внимание на тот факт, что диспозитивные начала гражданского права всё чаще начинают уступать категории публичного интереса. Однако эти обстоятельства вкупе с развитием цифровых («машинных») технологий не должны влиять на фундаментальные подходы к важнейшему и универсальному регулятору общественных отношений. Право интеллектуальной собственности (как и патентное право) не должно становиться «правом машины»; более того, баланс интересов человека и «машины» (искусственного интеллекта, «смарт-технологий» и т.п.), при котором формируется «право человека и машины», вряд ли может быть обеспечен даже в перспективе. Право должно оставаться правом человека.